Знакомство мир тесен сибиряков виктор

С - советские актёры театра - Кино-Театр.РУ

«Это время Козеллек рассматривал как границу современного мира, время Мирабо Старшего (Виктора де Рикети, –) в произведении «Друг человечества, Особенно тесны связи социолога с историком. . т. е. той истории, без знакомства с кото- рой открытие законов развития социальной . Моя мама, в юности, любила песни Виктора Цоя в исполнении группы «Кино» .. же мы обнаружили новые изменения в истории казачьей жизни сибиряков. . используя знакомство со своим бывшим командиром, по происхождению борона Унгера в Туву. Мы ощутили на себе выражение « Как мир тесен». Потом наступил девяносто первый год, и привычный мир не просто стал давать .. После их первого и такого памятного знакомства, Ян и "лесная фея" .. Друзья обнялись, и молодая пара сибиряков направилась на Дэн, - Он вроде занимается ветеранами в Петербурге. -Мир тесен.

Может быть, кому-то это покажется неправдоподобным, желанием показать свою исключительность, но это факт: Артемьев жил тоже неподалеку. Часто во время урока из окна можно было видеть, как Артемьев, не торопясь, идет по двору к школе, а на негодование учительницы он только покаянно кивал головой и отправлялся к своей парте.

Нас сближала и наша общая любовь к музыке. Мы с Юркой на последние гроши покупали пластинки и проигрывали их у меня на электрическом моторчике, вставленном в коробку от старого патефона, служившую нам одновременно и пепельницей. Пластинки шипели, моторчик кряхтел, но и впоследствии я редко получал такое острое переживание музыки.

У Артемьева отношение к музыке имело еще и научный характер. Он познакомился с Михаилом Марутаевым, тогда студентом композиторского факультета Консерватории, и они вместе разрабатывали какую-то, мне совершенно непонятную теорию композиции: Марутаев брал аккорд, потом они вычисляли, что должно последовать дальше, звучал второй аккорд К моему огромному удивлению, что-то музыкальное у них получалось. Артемьев и Коган были на год старше.

В м году наступал срок их призыва в армию, и, чтобы избежать такой неприятности, они пошли в школу рабочей молодежи, намереваясь за один год окончить два последних класса и поступить в институт, что тогда давало отсрочку от военной службы. Последующие события внесли существенные коррективы в наши отношения. Где-то в марте или в апреле го рано утром в коридоре нашей коммуналки раздался телефонный звонок. Ничего необычного в этом не было, но что-то — то ли в его голосе, то ли во времени, слишком раннем для звонка, — меня насторожило.

Несколько часов мы бродили по Москве — мимо Китайской стены, по набережным, дошли до Сокола. Накануне его вызвали на Дзержинку и предложили сотрудничать, то есть стучать на друзей, в частности на. Юра корчил из себя простачка, сомневался, приводил аргументы Его подвели к окну, показали стоявшие во дворе машины и сказали, что, если он не согласится, они сейчас поедут и всех заберут. Он был вынужден согласиться.

И на следующий же день рассказал об этом мне! Чтобы хотя бы впоследствии оторваться от такого рода сотрудничества, Артемьев поступил на геолого-разведочный факультет МГУ, хотя больше всего его тянуло к философии, и по окончании большую часть года проводил в экспедициях вдалеке от недреманого ока тайной полиции.

Я никогда не спрашивал Юру о характере его деятельности, но сам он время от времени информировал меня о своих отчетах по моему поводу: С точки зрения властей, это было признаком неблагонадежности, но за это не сажали. Очевидно, где-то в верхах какие-то чины ставили галочку в списках против моей фамилии как лица, находящегося под верным наблюдением.

Я не занимался антисоветской деятельностью, не состоял в тайных молодежных обществах и кружках. Только болтал слишком. И за мной следили. Наша дворничиха Марфуша, с которой у бабушки были наилучшие отношения, говорила, что к ней приходили, спрашивали, с кем я общаюсь, кто посещает наш дом и не слышала ли она от меня чего-нибудь антисоветского.

Кто-то из пациентов мамы тоже предупреждал ее об опасности моего положения. Почти 10 лет я жил под страхом ареста. Почти 10 лет Артемьев находился под тяжелым стрессом от своей деятельности, которую презирал и ненавидел, — только в или году он смог заявить кагэбэшникам, что по тем или иным причинам не может продолжать дальше сотрудничество с органами. Я, кажется, переболел, перестал бояться. Юрий Иванович умер, когда ему еще не было пятидесяти, — сердце у него оказалось слабое.

Юру Когана тоже вызывали и тоже заставили сотрудничать. Но ему была предложена иная сфера деятельности. В школе рабочей молодежи, где учились оба Юрки, проходили обучение дети некоторых известных иностранных коммунистов сын Андерсена Нексе, в частности. Коган по живости характера свел с ними знакомство, и теперь ему вменялось в обязанность следить за этой категорией лиц. С тех пор он исчез с моего горизонта; больше мы с ним не виделись.

Очевидно, он не хотел втягивать меня в сферу своих наблюдений. Технические дисциплины — физика, математика и пр. Даже Пушкина я оценил уже после школы. На уроках читал под партой Достоевского, Леонида Андреева, Андрея Белого, о которых если и упоминалось в учебниках, то только в примечаниях и только как о писателях реакционных. За два последних года меня три раза исключали из школы за тихие успехи и громкое поведение.

Что касается успехов, то так оно и было — перебивался с двойки на тройку, но поведение?! Я был тихим ребенком, но почему-то вызывал ненависть учителей. Как-то на уроке химии я, никого не трогая, читал под партой Достоевского, пока кто-то не запустил в меня галошей наш класс был довольно буйным.

Я спокойно поднял ее с пола, положил на парту и хотел уже продолжить чтение, когда наша химичка, обернувшись от доски, где писала какие-то формулы, увидела эту злополучную галошу на моей парте.

Она помчалась к директору и доложила, что Голомшток бесчинствует. Меня исключили из школы. Во второй раз меня исключили при аналогичных обстоятельствах. На большой перемене, как обычно, дежурный внес в класс поднос с положенным нам завтраком какие-то бутерброды или печенье — я не помню ; ребята бросились на него и устроили кучу-малу.

У учительницы, в этот момент вошедшей в класс, зарябило в глазах, и единственно, что четко отпечаталось на сетчатке ее глаза, была моя фигура, стоящая в стороне и никакого участия в свалке не принимающая. И опять — директор В третий раз дело было серьезнее.

Нашу школу послали помогать колхозу при уборке урожая. В бараке, где мы жили, кто-то что-то у кого-то украл, и, кажется, сам этот кто-то указал на. Я был возмущен до глубины души, плюнул, сел на поезд и уехал домой, то есть самовольно ушел с боевого поста. И если бы бабушке, у которой были хорошие отношения с нашим завучем, не удавалось улаживать эти конфликты, я едва ли дотянул бы до аттестата зрелости.

Как-то подошел ко мне наш комсомольский деятель. Мог ли я в году сказать, что в гробу я видел ваш комсомол? С советской армией я познакомился во время школьных военных сборов летом и годов, и она показалась мне не лучше лагеря. Нас, летних мальчишек, дрессировали, как взрослых солдат. Ночные многокилометровые переходы с полной солдатской выкладкой, рытье окопов, ползанье по-пластунски по лужам и грязи, — все это выходило за пределы моих физических возможностей.

Но хуже, чем физическая нагрузка и вечный голод, была общая человеческая атмосфера. Во время кормежек голодная орава врывалась в столовую, чтобы занять места поближе к котлу и урвать лучшие порции. Я обычно входил последним, и мне доставались какие-то ошметки, а иногда и вообще ничего не доставалось. И если бы не скудные передачи из дома, я бы не выдержал.

Однажды кто-то из нашего отряда потерял, или у него украли, винтовку. В настоящей армии за потерю оружия полагался трибунал и расстрел. Все это сильно напоминало мне Колыму. С поступлением в институт дело оказалось непростым. Антисемитизм тогда еще не достиг своей кульминации, но уже набирал силу, особенно в учебных заведениях. По отцу я был караимом, и это обстоятельство могло бы избавить меня от многих последующих неприятностей. Но когда пришло время получать паспорт, мой возраст определяли по зубам, ибо документы о моем рождении вместе со всеми архивами города Калинина были сожжены перед отступлением Красной Армии.

Сейчас мне трудно объяснить, зачем я это сделал. Может быть, отказ от еврейства казался мне тогда предательством по отношению к моей матери и к народу, к которому сам я, хотя и наполовину, принадлежал. Итак, начались мои хождения по приемным комиссиям. На искусствоведческом отделении филологического факультета МГУ документов у меня просто не приняли, сказав, что в этом году поступать могут только медалисты и участники войны что было враньем.

На географическом факультете меня к вступительным экзаменам допустили. Несмотря на мое фантастическое невежество, в школе я умел сдавать экзамены. Как-то по физике мне попался вопрос о законах электричества, о чем я понятия не имел, но я бойко начал излагать теорию теплорода, и, не успев закончить историческую часть и перейти к прямому ответу на вопрос, был прерван и удостоен положительной оценки. И здесь я успешно сдал историю, географию, что-то еще; оставалась литература — предмет, в котором я чувствовал себя уверенно.

Я вполне разумно отвечал на вопросы, но на каждое мое высказывание экзаменатор некто Сорокин, как сейчас помню неодобрительно качал головой. Под конец он попросил прочитать наизусть по-немецки стихотворение Гейне, почему-то единственное из произведений зарубежных писателей попавшее в школьную программу. Я начал — Auf die Berge will Ich Сорокин удовлетворенно ухмыльнулся и поставил мне тройку.

Советские актеры театра

Оставалось несколько дней до окончания приема в высшие учебные заведения. Мне посоветовали подать заявление в Финансовый институт. Практически, туда принимали. Так я оказался вынужденным осваивать профессию, глубоко чуждую всем моим наклонностям и стремлениям.

Финансы и романсы 40—е гг. Финансовый институт на Церковной Горке был тогда самым задрипанным заведением, куда поступали главным образом абитуриенты из глубокой провинции сейчас, говорят, это один из самых престижных и элитарных институтов в Москве. Но преподавательский состав был достаточно квалифицированным. Здесь находили приют многие ученые с нерусскими фамилиями, которым доступ в более почтенные заведения был уже закрыт.

Среди них были интересные люди. Так, денежное обращение преподавал Рубинштейн, ставший впоследствии известным московским коллекционером. Войсковому хозяйству нас обучал майор Невлер. Незаметно подошел Невлер, взял книгу, прочитал название, дал нам какое-то задание и погрузился в чтение. После занятий вернул книгу, не сказав ни слова.

Основы марксизма-ленинизма вел некто Агушевич, который красочно описывал нам атмосферу первых партийных съездов: На втором курсе перед началом занятий на общем собрании нам объявили, что Агушевич оказался врагом народа.

Интересно, что из среды самых простых моих соучеников, присутствующих на собрании, раздались голоса, требующие объяснить, в чем проявлялась враждебная деятельность Агушевича. К счастью, дело замяли. Финансовые дисциплины меня не заинтересовали. В институте я продолжал заниматься тем же, чем и в школе: Правда, однажды я умудрился получить повышенную кажется, она тогда именовалось Сталинской стипендию. В конце одного из семестров надо было сдать только два экзамена — политэкономию и гражданское право.

Унылое однообразие институтской жизни плохо сохранилось в памяти. Единственным важным событием тех лет было знакомство с Ниной Марковной Казаровец — моей будущей женой. Мы учились на одном курсе, и я без памяти влюбился в. Тихая, незаметная, с русалочьей печалью бледно-голубых глаз, она казалась мне необыкновенно красивой. На занятиях физкультурой она легко проделывала все полагающиеся упражнения, я же был общим посмешищем — висел, как мешок, на перекладине и подтянуться не мог даже.

Взаимностью я не пользовался, и только через пятнадцать лет мы стали жить. Путь к музыке был закрыт в силу моей полной необразованности в этой области. Я начал нелегально посещать лекции в университете и решил поступить на вечернее отделение искусствоведения. Но как это сделать? Извлечь свой аттестат зрелости из институтского отдела кадров, чтобы быть допущенным к вступительным экзаменам, не было никакой возможности. Единственно, что можно было сделать, это получить второй аттестат.

И тут мне помог Артемьев. Его приятель Виктор Певзнер был личность оригинальная: Когда ему предстояло сдавать на аттестат зрелости гуманитарные предметы, накануне он и Юрка запирались в его комнате, и Певзнер сооружал хитроумную систему приемника-передатчика.

Вокруг живота он обматывал проволоку, один конец с микрофончиком пропускал через рукав, другой прикреплял к миниатюрному приемничку, помещавшемуся в кармане, а Юрке вручал такой же миниатюрный передатчик.

По утрам Артемьев, вооружившись учебниками, забирался на чердак школы, снизу Певзнер диктовал ему вопросы, а Артемьев сверху диктовал ему ответы. Певзнер обладал также целым набором печатей и штампов различных государственных учреждений, которые, наверное, сам же и изготовлял. Позже я по его экзаменационной карточке с моей фотографией сдавал за него письменное сочинение, литературу, историю в радиоинститут. А он изготовил мне справку со всеми подписями и печатями о том, что я окончил семь классов какой-то неизвестной мне школы.

В жизни моей начался настоящий Sturm und Drang период. За три месяца я сдал больше ти экзаменов — по всем предметам за 8, 9 и й классы, сложную сессию в институте, включая государственный экзамен по военному делу, экзамены на аттестат зрелости и 5 вступительных экзаменов в университет. Осенью года я стал студентом первого курса вечернего отделения искусствоведения филологического факультета МГУ, а на следующий год закончил Финансовый институт и со званием советника финансовой службы третьего ранга соответствующего армейскому званию младшего лейтенанта был назначен на работу кредитным инспектором в Пролетарское отделение Мосгорбанка.

В банке мне было скучно, противно и страшновато. Развернутая еще ранее кампания против космополитизма в это время достигла своей кульминации в деле о еврейских врачах. Каждое утро замдиректора банка тов. Путинцева открывала газету и вслух прочитывала специально для меня о все новых злодеяниях убийц в белых халатах. А по радио передавали цикл еврейских песен Шостаковича, и репродукторы орали женскими голосами: Я же воспринимал тогда этот цикл как злую пародию на происходящее.

А тут еще была введена обязательная форма для работников разных отраслей государственной службы — для железнодорожников, юристов, инженеров Финансистов обрядили в зеленые мундиры, и наши дамы стеснялись ходить в них в театры, потому что часто им задавали один и тот же вопрос: Финансовым советникам то есть офицерскому составу полагалось носить в петлицах в зависимости от ранга одну, две или три звездочки, младшим советникам то есть составу сержантскому шпалы или какие-то другие знаки отличия.

Я умудрился уклониться от ношения такой формы; к тому же ее надо было шить за свой счет. Сержант Путинцева вынести такой несправедливости не могла, но, чувствуя себя уверенно говорили, что она была любовницей какого-то высокого чина из Мосгорбанкаона вредила нам всеми доступными ей способами.

В сферу моих обязанностей входило кредитование капитального строительства районных организаций — бань, прачечных, треста озеленения, треста очистки и пр.

Говорят, что, в отличие от теперешнего российского беспредела, при Сталине был порядок. Я должен был посещать подведомственные мне учреждения и проверять на месте использование средств, отпущенных на строительство. Чего только я там не насмотрелся! Деньги отпущены на сооружение оранжерей. По платежным ведомостям обнаруживалось, что зарплата продолжала поступать лицам, сидящим в тюрьме Дай Бог, чтобы по ряду хозяйств план был выполнен хотя бы на Мои клиенты пытались всучить мне взятки, предлагали какие то увеселительные прогулки на машинах Я понял, что кого-то придется сажать и что, скорее всего, посаженным буду.

Надо было сматывать удочки, хотя еще не истекли два обязательных года работы, положенные молодому специалисту после окончания института. Не буду описывать, как мне удалось вырваться из банка и не отправиться по распоряжению начальства на работу в места не столь отдаленные: Габричевского, музейная практика, поездки в Ленинград — все это выводило из неприглядной повседневности в чистую сферу культуры, к которой я стремился и о которой знал только понаслышке.

Новая среда, знакомства, друзья Состав студентов на очном отделении был смешанный. Медалистов тут было негусто конечно, врали в приемной комиссии, когда я два года назад пытался подать документы. Участники войны были здесь представлены тремя Сашами: Но были здесь и умные, образованные, интересные мальчики и девочки. Уже на первом курсе я познакомился с Майей Розановой-Кругликовой, будущей Марьей имя она потом поменяла в эмиграции Васильевной Розановой-Синявской, и наша тесная дружба продолжается и по сей день.

На факультете о ней ходила присказка: Живая, общительная, с острым умом и языком — за ней всегда вился хвост поклонников. На какой-то лекции мы оказались сидящими рядом, и вдруг она взяла из моих рук записную книжку и стала ее проглядывать. Мне это не понравилось; но такова была ее манера при первом знакомстве ударять собеседника, так сказать, мордой об стол и наблюдать, как он на это прореагирует.

Но речь о ней еще впереди. Искусствоведческое отделение находилось тогда при филологическом факультете вскоре нас перевели на исторический. Обязательным предметом была латынь. Вел ее человек по фамилии Домбровский. На первом занятии он прочитал нам лекцию об академике Марре. На втором — опять о Марре. На третьем начал что-то объяснять про латинские глаголы.

На четвертое занятие он не пришел и больше на факультете не появлялся. Мы недоумевали, но ларчик просто открывался: Домбровский исчез, и латынь у нас отменили. Так я и остался по сей день лингвистически необразованным. Случай с Домбровским был не единственным. По обвинению в космополитизме был изгнан из университета профессор Борис Робертович Виппер, отправлен в лагеря преподаватель прикладного искусства Василенко.

Это только на нашем небольшом отделении. На историческом факультете дела заворачивались еще круче. Была разоблачена и отправлена в лагеря группа студентов-комсомольцев.

Столпов Виктор. Иллюзион

По доносу Халтурина посадили Женю Федорова. Интересующимся лучше обратиться к солидной литературе по таким вопросам, чем к моей дырявой памяти. Михаилу Львовичу Либерману было лет пятьдесят. Я отношу его к ряду тех в высшей степени незаурядных людей, с которыми мне посчастливилось познакомиться в течение жизни. Михаил Львович был художник ученик Петрова-Водкинаархитектор, реставратор, строитель, библиофил. Главным его hobby было тогда искусствоведение, что и привело его в университет.

Он жил где-то на Мещанской недалеко от Колхозной площади на первом этаже небольшого дома, спроектированного им самим, где устроил нечто вроде семинара по изучению истории искусств, на который приглашал студентов из нашей университетской группы и всех желающих.

Его библиотека включала уникальное собрание изданий русских футуристов, которые он начал собирать в начале х, а позже обменивался книгами с Крученых — тоже страстным коллекционером, с которым дружил, и другими еще живыми тогда авангардистами после его смерти это собрание перешло по завещанию в Тургеневскую библиотеку. Михаил Львович собирал также репродукции произведений всего мирового искусства.

Он фотографировал или вырезал их из старых книг и альбомов; он даже научил меня расслаивать книжную страницу, если репродукции находились на двух ее сторонах. Это его собрание насчитывало тысячи, если не десятки тысяч единиц. Спал он два часа в сутки, говорил, что этого ему вполне хватало. Ко времени нашего знакомства Либерман работал во Всесоюзных научно-исследовательских мастерских по реставрации архитектурных памятников, размещавшихся в помещении бывшего Высокопетровского монастыря на Петровке.

Сюда он и пригласил меня на работу в свою бригаду — к моей величайшей радости. Мы составляли исторические справки по церквям Москвы и Московской области, зарегистрированным как памятники архитектуры, для последующей их реставрации. Копались в церковных архивах, выуживали крупицы сведений из старых книг и справочников, ездили на осмотры; я даже научился разбирать церковнославянские письмена документов XVI века.

Платили нам сдельно, как в книжных издательствах, — за каждый печатный лист выписок и текстов исторических справок. Больших денег это не приносило, но на жизнь хватало. Здесь я проработал около двух лет. Шел по Петровскому бульвару, а по тротуару густая толпа людей двигалась к Дому Союзов, чтобы попрощаться с любимым вождем.

Подступы к центру Москвы были перекрыты, но меня по моему рабочему удостоверению пропустили.

На работе меня ждал сюрприз: Что ж, этого надо было ожидать. Я поднялся на восьмерик колокольни Высокопетровского монастыря — самую высокую точку Москвы. Отсюда было видно, как со всех концов города черные ленты толп, как щупальцы спрута, стягивались к гробу Сталина. Домой я возвращался по тому же бульвару. Была оттепель, от таявшего снега земля размокла, и на бульваре валялось неисчислимое количество галош; часть их была уже собрана в кучи, некоторые висели на ветвях деревьев, очевидно, повешенные кем-то сюда смеха ради.

Как я догадался позже, это были остатки от сотен людей, задавленных на Трубной площади. За день до смерти вождя, 4 марта года, арестовали моего друга — Мирона Этлиса. С Мироном я подружился еще в юношеском зале Ленинской библиотеки. В институты мы поступили одновременно: Помимо своих медицинских дел Мирон занимался тогда еще и тем, что он называл классификацией наук.

Как я понимаю а понимаю я малоэто было что-то вроде кибернетики, которая считалась тогда наукой идеалистической и буржуазной. В этом человеке был заложен такой энергетический заряд, что он редкий среди нас случай даже водку не пил — и без алкоголя всегда находился в состоянии постоянного творческого возбуждения.

Каждую пятницу вечером он без билета денег не было садился в поезд, забирался под лавку, приезжал в Москву, в девять утра уже был в Ленинской библиотеке, а в воскресенье вечером тем же способом возвращался в Рязань. В Институте он входил в студенческое научное общество был председателем? Как-то за разговором приятель Мирона спросил его, верит ли он в дело врачей. Где-то в первых числах апреля мне пришла повестка с вызовом в рязанское отделение МГБ.

Журнальный зал: Знамя, №2 - Игорь Голомшток - Воспоминания старого пессимиста

Я уже знал, что Мирон арестован, и ехал в Рязань, сильно подозревая, что обратно уже не вернусь. В рязанском МГБ меня допрашивали целый день. Вопросы казались главным образом антисоветских взглядов Этлиса. Я, памятуя об опыте Артемьева, бормотал что-то вроде — да, он сомневался в марксистской теории прибавочной стоимости, да и сам я А говорил ли он что-нибудь о своих террористических планах? Это предположение я отверг с негодованием.

Мирон действительно ничего мне не говорил по той простой причине, что никаких террористических актов не планировал.

Журнальный зал

Спрашивали и о других моих знакомых, в частности о Михаиле Львовиче Либермане; его искусствоведческий семинар тоже интересовал МГБ. Но все это было как-то несерьезно.

Атмосфера какой-то неуверенности и суеты висела в воздухе этого учреждения. Следователь время от времени куда-то уходил, к нему забегали какие-то люди, чтобы переброситься несколькими непонятными мне фразами.

Мне даже поесть принесли в середине дня, а к вечеру отпустили, выдав деньги за дорогу. Они, эти эмгэбэшники, уже знали то, чего я еще не знал: Я мог вздохнуть с облегчением: Этлиса судили в мае и приговорили к высшей мере. Сутки он провел в башне смертников рязанской тюрьмы, после чего ему объявили, что расстрел ему заменен на двадцать лет лагерей. Свой срок Мирон отбывал в Карагандинских лагерях.

Мирон находился на тяжелых работах. Правда, лагеря были уже не сталинскими, и ходили слухи о возможных реабилитациях и освобождениях. По вечерам Мирон забирался на верхние нары поближе к лампочке и штудировал медицинские учебники в надежде когда-нибудь окончить институт.

Помог ему Его Величество Случай. Начальник лагеря или его заместитель заболел фурункулезом, и никакие лекарства не могли избавить его от прыщей. Мирон еще в институте серьезно занимался гипнозом, и предложил начальнику попробовать этот способ лечения. Взамен Мирон получил право выхода за зону, право, которым пользовались некоторые категории заключенных шоферы, подсобные рабочие и пр.

В первый же раз, выйдя после работы за ворота лагеря, он забрался в товарный вагон, утром приехал в Караганду, явился к начальнику Главного управления Карагандинских лагерей, представился как заключенный номер такой-то и, сославшись на существующую инструкцию, просил разрешить ему сдавать экзамены в медицинском институте. Начальник, гэбэшник уже новой формации — с университетским значком на пиджаке, — удивился и велел принести инструкцию, в которой действительно говорилось, что заключенные в лагерях могут проходить профессиональное обучение.

После долгих хождений по инстанциям разрешение было получено. Когда в году Мирон Этлис возвращался в Москву, он по дороге заехал в Караганду, чтобы получить диплом об окончании Карагандинского медицинского института. Было голодно, муторно, страшновато, и все же весело — молодость брала. Москва просыпалась от послевоенного голодного морока. Отменили систему продуктовых карточек, в магазинах по стенам башнями возвышались консервные банки с тресковой печенью, крабами в хрущевские времена их как корова языком слизалана прилавках предлагали себя вниманию публики невиданные раньше колбасы, стояли пузатые банки с красной и черной икрой, которая на копейки была дороже самой дешевой селедки, только копейки эти у большинства населения отсутствовали.

На пустой желудок этого хватало. Как я понимаю, Коктейль-холл был местом времяпрепровождения для полуопальной тогда творческой интеллигенции. И даже пытался исправить. Читал много литературы по съему телочек и делал разнообразные выводы. Потом пытал применить полученные знания в жизни.

Мужчин сильных, дерзких, уверенных в себе, нахрапистых, укладывающих в постель десятибалльных красоток с помощью короткой фразы: Мише предлагалось извести природную скромность — поставить подкаты на поток, оценивать женщин по десятибалльной шкале, и, самое главное, существенно сократить расходы на соблазнение. Если раньше Миша мог месяцами добиваться девушки, вырывая лаской поцелуй, дарить цветы и подарки, то теперь ведущие эксперты строго-настрого запретили ему тратиться на женщин выше определенной суммы.

Одним из заданий Мишиного роста как альфа-самца было заставить заплатить девушку за ужин, если она откажется поехать к нему домой после первого свидания. Скажу сразу, что у него это получилось. Первая же девица пожала плечами и достала наличку, пробубнив: В этот вечер Миша был горд.

А у меня осталось какое-то дурное послевкусия после этого разговора. Я ведь понимаю, что как был Миша средним мужчиной с противными усиками, так и остался. Ну вот не похож он ни на Бибера, ни на Пореченкова, хотя. Как с девушками не умел общаться, так и не умеет. Но пока он ухаживал, угощал, был джентльменом, девушки хотя бы думали о нем как о милом чудаке средней внешности.